Рене Шар в фильме Суттера

Быть с теми, кто свершает рывок, а не с теми, кто потом пирует
Рене Шар

Мой жж-друг alex_kin, известный многим из вас синефил-просветитель, приготовил русские переводы фильмов Мишеля Суттера, яркого представителя швейцарской «новой волны». (Только что обнаружила, что он снял, в частности, документальный фильм про Альбера Коэна) и попросил меня перевести стихи Рене Шара для одноименного фильма. Рене Шар – пронзительный лирический поэт, участник движения Сопротивления, которое он сам называл «школой боли и надежды». Он шесть лет провел в боях, командовал отрядом парашютистов. Не испытывал ни малейших иллюзий относительно мерзостей войны и уязвимости человека. Его стихи – горькие, страстные, напоминают по накалу стихи русских поэтов фронтовиков. Вот переводы некоторых его белых стихов и этюдов (главным образом, из послевоенных сборников «Листки Гипноса» и «Ужас и тайна»), которые звучат в фильме Суттера.

Введние к «Листкам Гипноса». 1943-44
Фрагмент
В этих заметках нет ни капли самолюбия. Они не похожи на повесть, максиму, роман. Костер из сухой травы сошел бы им за издателя. Вид крови тех, кого пытали, лишил их цельности и значимости. Они создавались под влиянием напряжения, злости, страха, вражды, отвращения, хитрости, тайного ухода в себя, иллюзии будущего, дружбы, любви. Можно себе представить, до какой степени на них повлияло пережитое. Впоследствии я их чаще пролистывал, чем перечитывал.
Ужас и тайна
О жизни, приземленной, как цветник,
Поет птенец, на проводе сидящий.
И ярче пламя адское горит.

Отчаявшийся ветер дует прочь.
Его движенье замечают звезды.

Они познали неизбежность бездны.
Приветствую тебя, безумство звезд!

В поисках свободы
Свобода не то, что под видом свободы подсунули нам.
Когда воображение, не бедное, не больное, сталкивается на ночь глядя с жалкой пародией на торжество, свобода отнюдь не в том, чтобы подкинуть ему что попало и все испортить.
Свобода защищает тишину, и речь, и любовь.
Свобода оживляет их, не запятнав, когда они тускнеют.
Мятеж воскресает ее на заре, даже если заря занимается долго.
Свобода в том, чтобы говорить правду, бесконечено осторожно, на том пути, где встречается ВСЕ главное.

***
Будущее удушливо, будущее безрадостно, о этот бал среди роз.

***
Воображение, дитя мое
Память не вправе приказывать воспоминанию. Воспоминание бессильно перед лицом памяти. Счастье осталось на дне колодца.

***
На зов поэзии примчится ночь и пробуждение отступит, когда экстаз диктует нам слова. Поэзия на привязи нас держит, и ранится о нашу повседневность, мы – о недосягаемость ее.

***
В 1912 году Брак работал в Сорге, а по вечерам совершал долгие задумчивые прогулки, которые неизменно заканчивались в Авиньоне, на ступенях крутой лестницы папского дворца. Он садился прямо на камни и с вожделением разглядывал жилище, которое всем остальным казалось помпезным и старомодным. Его восхищали голые стены дворцовых залов. «Если повесить здесь картину, и она удержится на стене, можно будет считать, что она проверена временем». Прошло тридцать пять лет, прежде чем его гипотезу удалось проверить: в 1947-ом году его картины были выставлены в этом дворце.
Было так чудесно увидеть в 1947-ом году в этом пустынном месте на рассвете любопытный силуэт, в одиночестве сидевший на ступеньках. Это был не кто иной, как Брак. Заметив его, я был страшно взволнован. Он не поднялся, а напротив, сказал мне: «Садитесь» и поведал, как они с Пикассо когда-то приходили сюда по вечерам после работы, покупали сэндвичи и бродили вокруг этого дворца, наполовину заброшенного, с торчащий из дверей соломой. Великолепные стены зала приемов были выполнены из того же самого камня, что и акведук Пон-дю-Гар… Брак хотел бы спросить у римлян, как им это удалось… Два художника смотрели на этот замок, мечтали о том, что однажды здесь будут висеть их картины, и весело смеялись над этими невероятными фантазиями. Однако то, о чем мы не смеем даже мечтать, однажды становится реальностью.