Поцелуй
Они были сокурсниками и друзьями. Незадолго до выпуска, в мае 1941-го, он провожал ее домой из гостей и вдруг поцеловал, в первый раз. На следующее утро она мчалась в институт в радостном предвкушении, ожидая признания в любви, однако он явно смущался, пытался вести себя так, будто ничего не было. Потом его сразу призвали. Он успел написать ей два письма, скорее дружеских, чем любовных.
Она осталась одинокой и всю жизнь вспоминала, что в юности у нее была большая любовь. Ей действительно так казалось. О том первом поцелуе она рассказывала как о последнем дочкам подруг, а потом и внучкам: ласковый ветер, фонарики, тополиный пух... Она до старости работала в школе, была живой, жизнерадостной, в меру строгой. Ученики относились к ней тепло, часто приходили домой, просто поговорить. Любимым ученицам она тоже рассказывала эту историю.
В юности она была доброй невзрачной отличницей, а с возрастом превратилась в миловидную пожилую даму, поэтому слушатели без труда представляли себе гордую красавицу, хранившую верность погибшему жениху. Даже дочери подруг, знавшие смутно о реальном положении вещей, из деликатности не спрашивали, действительно ли она никогда уже не обращала внимания на мужчин или просто не сложилось, поэтому этот едва начавшийся роман казался на старости лет таким важным. Тем более неприлично было думать о том, что случилось бы, если бы он вернулся: возможно, женился бы не на ней, а на первой красавице курса, о которой раньше и мечтать не смел, а после войны вдруг встретил на улице – подурневшую, потерявшую брата и отца – и в ту же минуту понял, что они всегда теперь будут вместе. Такого рода логические построения не имели смысла: если бы они все вернулись, все было бы иначе. Ушел не жених, а разом почти весь круг потенциальных женихов, однако оплакивала она не свою оборвавшуюся юность, а ту единственную минуту волшебства.
Она осталась одинокой и всю жизнь вспоминала, что в юности у нее была большая любовь. Ей действительно так казалось. О том первом поцелуе она рассказывала как о последнем дочкам подруг, а потом и внучкам: ласковый ветер, фонарики, тополиный пух... Она до старости работала в школе, была живой, жизнерадостной, в меру строгой. Ученики относились к ней тепло, часто приходили домой, просто поговорить. Любимым ученицам она тоже рассказывала эту историю.
В юности она была доброй невзрачной отличницей, а с возрастом превратилась в миловидную пожилую даму, поэтому слушатели без труда представляли себе гордую красавицу, хранившую верность погибшему жениху. Даже дочери подруг, знавшие смутно о реальном положении вещей, из деликатности не спрашивали, действительно ли она никогда уже не обращала внимания на мужчин или просто не сложилось, поэтому этот едва начавшийся роман казался на старости лет таким важным. Тем более неприлично было думать о том, что случилось бы, если бы он вернулся: возможно, женился бы не на ней, а на первой красавице курса, о которой раньше и мечтать не смел, а после войны вдруг встретил на улице – подурневшую, потерявшую брата и отца – и в ту же минуту понял, что они всегда теперь будут вместе. Такого рода логические построения не имели смысла: если бы они все вернулись, все было бы иначе. Ушел не жених, а разом почти весь круг потенциальных женихов, однако оплакивала она не свою оборвавшуюся юность, а ту единственную минуту волшебства.