Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Общий язык

«Она вернувшемуся с работы отцу отвечает по-английски!» – бушует Игорь, и Катя видит, как нарастает в нем это невесть откуда проклюнувшееся, чуждое, домостроевское. Не было этого, когда они поженились, или она не замечала? Теперь не замечать невозможно: вернувшийся с работы отец, очевидно, существо высшего порядка, отличное от нормального человека, вернувшегося с работы. «Почему я должен такое терпеть в собственном доме? – грозно вопрошает он. – Заметь, с тобой она себе такого не позволяет. Почему ты не научила ее уважать отца?» Как ему это можно объяснить? София же не переводчик ООН, который по заказу переключается с языка на язык. Она – подросток, клубок эмоций. С мамой она действительно говорит по-русски, но у них привычка подолгу беседовать вдвоем, свои шутки, мемы, любимые словечки. А когда Игорь с ней последний раз о чем-то просто говорил? Он ей только замечания делает, придирается по любому поводу. Разве так разговаривают? София раздражается, отвечает по-английски: «Just leave me alone, ok?». А тот в ответ: «Я найду себе нормальный дом, где меня будут уважать!» Это уже что-то новое в его репертуаре, прозвучавшее впервые. И прежде, чем Катя успевает отреагировать, София взрывается: «Go on, никто тебя не держит!» и хлопает дверью.

Collapse )

Выжил, зазимовал

Со времен последнего приоткрытия косметических салонов в Торонто (то есть с осени 2020 года) у меня остался один артизанально накрашенный ноготь. Раньше я не подозревала, что ногти в неволе растут так медленно. Остатки шеллака на руках были заметны даже в конце зимы, а на ногах он продержался еще дольше, и один из больших пальцев до сих пор сияет игривым блеском. За стрижки и маникюр у нас пока не штрафуют, только осуждают морально, поэтому скрывать накрашенный ноготь не нужно, но он выдает внутреннего эмигранта. Этот феномен многим из нас известен с детства: во внутренней эмиграции жили целыми семьями, из поколения в поколение, целым кругом друзей. Потом многие разъехались, и внутреннее пришло в относительное равновесие с внешним. К новой стране люди моего поколения относились по-разному – кто с нескрываемым восторгом, кто со сдержанным уважением. Эмиграция – почти всегда компромисс. Свободные выборы и работающая судебная система для многих перевешивают недостаток эстетики, избыток бюрократии и прочие особенности, варьирующие от страны к стране. Ты расслабляешься, обзаводишься друзьями и привычками, в новом месте ощущаешь себя на своем месте… И вновь заподозрив в себе внутреннего эмигранта, пытаешься запрятать это чувство подальше, сделать вид, что тебе просто померещилось, что тебя все здесь устраивает, что закрытый косметический салон – вовсе никакой не символ, а мелкое бытовое неудобство, тебя приводит в ужас сама мысль о возможности еще раз сняться с места, ты стараешься быть как все… а ноготь на ноге выжил, зазимовал и предательски блестит.

Заложники своих родителей

Пятнадцатилетняя Джипси Роз прикована к инвалидному креслу и питается через трубку. Она не ходит в школу, не общается с ровесниками. У нее мышечная дистрофия, лейкемия и еще несколько тяжелых заболеваний. Так считают соседи, врачи и благотворительные организации, помогающие семье материально. На самом деле, девушке 19 лет, она может ходить и принимать пищу самостоятельно. Все ее болезни выдумала мать, Ди-Ди Бланчард, психопатка и манипуляторша, страдающая делегированным синдромом Мюнхгаузена, чтобы не отпускать дочь от себя и завоевать симпатию окружающих. Живя, по сути, в пыточной камере, девочка шаг за шагом догадывается о глубине обмана, безуспешно пытается вырваться на свободу и в итоге идет на убийство. В тюрьме Джипси окрепла, получила школьное образование и надеется с опозданием начать полноценную жизнь. Этой подлинной истории посвящен документальный фильм Mommy Dead and Dearest и мини-сериал The Act с блистательной Патрисией Аркетт в роли сумасшедшей матери:



Этот мини-сериал, некомфортный и запоминающийся, вызывает немало ассоциаций литературно-кинематографического и общественно-политического толка. Делегированный синдром Мюнхгаузена российскому читателю знаком по книге «Похороните меня за плинтусом». Этот феномен редко проявляется в столь острой форме, но в умеренной многие из нас наблюдали его в знакомых семьях. Наблюдали, не так ли?

Collapse )

Следующая остановка

Мы с Ником были вместе почти пять лет, и в последний год пытались завести ребенка, но ничего не получалось. Это очень давило. Напряжение витало в воздухе. В конце концов, Ник сказал: «У меня такое ощущение, что я для тебя теперь не мужчина, а сперматозоид на ножках. Я больше так не могу. Прости!», и ушел. И тут как раз все закрыли, и я осталась одна в квартире, которую мы все эти годы снимали вместе, даже не одна в смысле без Ника, а будто на необитаемом острове. Родители у меня в Гамильтоне, и я, конечно, тихонько их навещала, но других контактов с людьми больше не было, не считая соседей, которые стали друг от друга шарахаться в лифте. Брат с семьей живет на том берегу. Мне казалось, что на работе у меня есть хорошие приятели – всегда было с кем выйти на ланч – но в виртуале все это сошло на нет. Спортзал закрылся. С гамильтонскими одноклассниками я рассталась безо всякого сожаления и после школы контактов не поддерживала. А вот со времен студенчества у меня остались две близкие подруги – Вики и Тесс, но они обе оказались очень соблюдающие и видеться лично наотрез отказывались. Сами они не скучали: у Тесс – муж и двое детей, а Вики чайлдфри, но у нее тоже полная семья – давний бойфренд и огромный пес. Я надеялась, что смогу ходить к ним в гости – семьям из одного человека ведь можно было общаться с другой какой-нибудь семьей, но они обе показали себя принципиальными сторонницами карантина: «Ты уже навещаешь родителей», – сказали мне они. «Естественно, – ответила я. – Не могу же я их оставить одних. Брат в Ванкувере. Друзья их все по домам сидят». «Ну вот, – прокомментировали подруги. – Лично ты уже общаешься с ними, а с нами будешь виртуально, это же фактически то же самое». Мне казалось, что они издеваются. Возможно, для них это действительно не имело значения: им было с кем поговорить в течение дня, а я как будто проваливалась в дыру безвременья.

Collapse )

И если вы не живете

Мы сегодня получили первую дозу вакцины. По этому поводу принято произносить бравурные речи. Я тоже попробую. Я живу в стране, где уже год кризис здравоохранения регулируется путем закрытий и запретов всего разумного и человеческого, включая школы, спортзалы и детские площадки. По сути, здесь запретили жить. Больше всего от этих идиотских мер страдают дети, чьи интересы теперь не учитываются вообще. На этом варварском фоне вакцинация представляется мерой цивилизованной, даже несмотря на то, что краткосрочная, и уж тем более долгосрочная, безопасность этих вакцин вызывает массу вопросов, а эффективность их не бесспорна. Тем не менее, по сравнению с тем, что происходило в моей стране в последний год, вакцинация – шаг вперед. Опыт Израиля, Америки и Англии позволяет надеяться на лучшее. Проблема, однако, в том, что успешная кампания вакцинации требует общественного консенсуса и адекватного нарратива, а у нас я его, увы, не наблюдаю. Честный нарратив в Канаде был бы такой: «Давайте привьемся, чтобы быстрее открыться. Для многих из вас эта болезнь не представляет серьезной опасности, тем не менее, ради общего блага мы призываем вас вакцинироваться». Вместо этого мы слышим следующее: «Вам всем грозит смертельная опасность. Мы не знаем, защитит ли вас прививка. Открывать мы, в любом случае, ничего не будем, только закрывать. С прививкой ваш шанс умереть меньше». Стоит ли удивляться, что люди не верят ни единому слову и воспринимают политиков как шутов.

Collapse )

Другая жизнь

Когда вы в последний раз перечитывали Трифонова? Любовью к этому писателю я заразилась от родителей, но раньше воспринимала его как мастера психологической прозы из прошлого. Однако теперь у нас совсем «Другая жизнь», в «Обмен» на безопасность мы получили новую действительность и подводим «Предварительные итоги». В этом контексте произведения Трифонова воспринимаются как актуальные: замкнутое пространство, невозможность вырваться, вынужденная самоцензура, кухонные разговоры… Его герои пытаются сохранить человеческий облик в эпоху несвободы, и где бы вы ни жили, у Трифонова вы найдете нечто созвучное нынешней реальности. В «Долгом прощании», например, герой пишет сценарий с именитым соавтором…

Слепок времени

Они жили в четырех стенах и занимались самосовершенствованием, открывали в себе все новые способности и каждый навык оттачивали до предельной виртуозности. Тренируясь по многу часов в день, они довольно быстро научились ходить по стенам, перекинулись на потолок и принялись прокладывать разнообразные маршруты: вместо одной комнаты у них теперь было шесть прогулочных плоскостей. Они задрапировали все эти поверхности, расписали причудливыми орнаментами, разрезали каждую грань на сотни одинаковых треугольников и сшили заново. Следующим этапом было катапультирование: они приноровились плавно раскачивать свою маленькую комнатку на последнем этаже, приделали к ней мотор, и теперь она аккуратно вылетала из-под крыши, некоторое время парила в воздухе и так же ювелирно возвращалась на место. Соседи ничего не замечали: они тоже были заняты самосовершенствованием. На улицах было пусто. Редкие прохожие, глядя себе под ноги, выгуливали котов. Впрочем, их самих тоже не интересовало происходящее на улице: они разворачивали комнату окнами кверху и разглядывали облака, а вернувшись под крышу, рисовали их по памяти, и постепенно набрался внушительный каталог. Однажды они вылетели на прогулку, увлеклись облаками и оказались на орбите: так и парят в своей капсуле, являя собой памятник нашему времени, цельному и неторопливому. На месте их комнаты со временем выросла новая, без жильцов. Там теперь располагается виртуальный музей свободы.

Фактор случайности в виртуальном формате

Моя отрасль завиртуализировалась примерно 20 лет назад. Этот переход произошел стремительно и бесповоротно. Я тогда была молодой матерью, и онлайн-формат, гибкий и не требующий нахождения в определенное время в определенном месте, многое мне дал: прежде всего, возможность полноценно растить детей, не отдавать их на продленку и в летние лагеря, не отправлять в школу и детский сад простуженными, возить по кружкам, поддерживать языки и, что самое главное, поддерживать с ними постоянный ненавязчивый контакт: мои дети росли на моих глазах. Я всегда много работала, не имела возможности (да и не стремилась) контролировать каждый их шаг, но в течение дня, даже самого загруженного, мы перекидывалась фразами, шутками, существовали в общем контексте. Эту роскошь родители, работающие в офисе, могут себе позволить по вечерам и в выходные, и я сознаю, что мне очень повезло. Считается, что виртуальные форматы больше подходят интровертам, но я себя отношу, скорее, к экстравертам и, тем не менее, для меня этот формат идеален. Я на дух не выношу корпоративных благоглупостей и строгой иерархии. Мне не нужны начальники и подчиненные, искусственные правила и заданные рамки. В офисе я испытывала постоянный дискомфорт. Я не командный игрок, хотя очень люблю людей и не выношу одиночества. Я умею работать только быстро и с полной отдачей, мой естественный темп не совпадает с общепринятым. Одним словом, не всем экстравертам уютно работать на людях. Предполагаю, что некоторые интроверты, напротив, комфортно себя чувствуют в корпоративной среде.

Collapse )

Спартакиада-2021

С сегодняшнего дня у нас в Онтарио на улицу можно выходить только для занятий спортом. Многие люди, видимо, не догадываются, что ходьба – спорт, поэтому старательно изображают спортсменов при помощи инвентаря. Вот семья с двумя рослыми подростками несет крошечные самокаты для дошкольников – уж что нашлось в доме. Вот другая семья догуляла с волейбольным мячом до баскетбольной площадки и пытается его снизу забить в кольцо. Вот идет стильная дама в дубленке, ушанке и фосфорных беговых кроссовках – наверное, изображает занятия легкой атлетикой, хотя при такой увесистой одежде больше похоже на тяжелоатлета. Смотрю на соседей, и сердце радуется: главное – не победа, а участие. Домохозяйства нашего квартала сегодня участвует с разгромным счетом.

Маркер пассивной любви

Главное изобретение своей жизни она запатентовала, но ставить на поток не собиралась, а напротив, все сделала для того, чтобы о нем не узнали ни лаборатория, где она в ту пору трудилась, ни фармацевтические компании, ни журналисты. Ей было слегка за пятьдесят. Единственный сын вырос. Муж вместе с ней вышел на раннюю пенсию, чтобы поддержать ее начинание. Они открыли маленький пансион в горах, и там она принимала своих клиенток – женщин, которых никто никогда не любил, в романтическом смысле. Они приезжали на неделю, принимали маленькими дозами изобретенный ею препарат и всю последующую жизнь чувствовали себя так же, как кем-то любимые женщины. В этом была суть изобретения: она занималась гормональными расстройствами и случайно открыла маркер пассивной любви, на химическом уровне.

Позднее, она пожалела, что слишком рано ушла из лаборатории и не успела протестировать свой препарат на мужчинах: у нее было несколько подруг, страдавших от того, что им так и не довелось встретить близкого человека, и ей тогда казалось, что для мужчин это не так важно, что они реализуются иначе. И только с годами пришло понимание, что это не так: мужчины не меньше женщин страдают от того, что им не довелось ощутить себя любимыми. Впрочем, и с женщинами все оказалось не просто: она представляла своих клиенток одинокими, сосредоточенными на карьере, упустившими время для создания семьи, однако приезжали к ней самые разные женщины: замужние и холостые, познавшие радость материнства и бездетные, профессионально успешные и неустроенные. Удивительнее всего было то, что свой статус клиентки далеко не всегда оценивали правильно: некоторые были уверены, что их никто никогда не любил, но, согласно тесту, маркер пассивной любви у них зашкаливал. Она подозревала, что немало женщин наоборот ошибочно ощущают себя любимыми: такие, конечно, не попадали в ее пансион.

Collapse )